Толкование сновидения и имагинальные техники
Современная психотерапия использует не только толкование сновидения, но и многие имагинальные (образные) техники или приемы. Последние представляют собой разыгрывания, сконструированные для утилизации человеческого воображения: повышения активности правого полушария, смягчения не соответствующих установок предположений и идентификаций, лежащих в основе невротических переживаний. Я рассматриваю такие имагинальные техники как разыгрывания (enactments) в отличие от отреагирования (acting-out) являющегося бессознательным (и, как правило, нежелательным) структурированием переживания в отношении к нераспознанным, бессознательным конфликтам.
И толкование сновидений, и имагинальные техники призваны влиять на паттерны комплексов в сознании, как это делают эмоциональные переживания в повседневной жизни и в психотерапии. Работа со снами, возможно есть, наиболее прямой и непосредственный подход к изменению комплексов. Сходным по непосредственности воздействия является юнговский метод активного воображения, в котором бессознательные содержания всячески поощряются к тому, чтобы «появиться», а эго поддерживает свою бодрствующую роль посредника в конфликтующем напряжении сконстеллированных противоположностей психического.
Другие имагинальные техники включают гипноаналитическую образность, рисунок и образы, вылепленные из бессознательного; «игру в песочек» (sandplay) для создания сцен с помощью маленьких фигурок в ящике с песком, психодраму, управляемое воображение и медитативные практики, в которых санкционирован свободный образный поток. Получаемый, таким образом, материал столь родственен возникаемому в сновидениях, что понимание клинического использования сновидений должно быть фундаментальной дисциплиной для применения всех имагинальных техник в психотерапии.
Юнгианский подход к сновидениям
В юнгианском подходе к толкованию сновидений выделяются три главных момента:
1) ясное понимание деталей сновидения, как таковых;
2) сведение воедино ассоциаций и амплификации в определенный порядок на одном или более из трех уровней — личном, культурном и архетипическом;
3) помещение амплифицированного сна в контекст жизненной ситуации сновидца и в процесс его индивидуации.
Существуют, как уже указывалось, много неинтерпретативных применений сновидений, таких как гештальт-разыгрывания разнообразных мотивов снов, ведущих к пониманию комплексов, символически представленных в сноввдений, но они совсем необязательно высвечивают значение самого сновидения, которое всегда должно быть рассмотрено на фоне текущей жизни сновидца.
Ясное понимание точных деталей запомнившегося сна существенно в смысле минимизации опасности редукционизма. Если анализанд просто сообщает, «мне приснилась работа», то остается неясным, действительно ли во сне возникла каждодневная рабочая ситуация или же здесь использовалась рутинная событийность для того, чтобы символизировать внутренние психические процессы. Сказать «Мне снилась работа» — равносильно если сказать, что пьеса «Гамлет» посвящена «семейным отношениям». Без пристального внимания к внутренним взаимоотношениям образов сновидения (в особенности в сериях снов) аналитик оказывается перед опасностью спроектировать свою собственную теорию на материал пациента. Если аналитик убежден, что межличностные отношения обладают первостепенной важностью, то ему слишком легко «увидеть» в фигурах сновидения связь с теми или иными людьми во внешнем мире. Аналогичным образом чрезмерный акцент на переносно-контрпереносной связи (искажение взаимоотношения пациент — аналитик, основанное на бессознательной динамике у обоих) может привести к тому, что слишком много сновидений будет интерпретироваться в терминах аналитической ситуации. Форма редукционизма, к которой наиболее склонны аналитики-юнгианцы,— это то, что можно назвать архетипичес-ким редукционизмом. Так как все комплексы возведены из архе-типической сердцевины, то всегда возможно переамплифици-ровать мотив сновидения в сторону архетипического значения с сопутствующей опасностью замещения архетипическими (часто очаровывающими) амплификациями напряжений индивидуацион-ного процесса в собственной жизни сновидца.
Вопросы, требующие полного выяснения всего, что касается сна, схожи с теми, которые обычно используются для прояснения любой ситуации в обычной истории болезни. К примеру, если пациент рассказывает доктору о боли, то существует много дополнительных деталей, которые необходимо уточнить, например: боль постоянная или периодическая? Если периодическая, то какова частота ее появления? Боль острая или тупая? Появляется ли она в одном или в нескольких местах? Если в нескольких, то не кажется ли, что она начинается в одном месте, а отдает в других? Что усиливает боль? Что ее облегчает? Мешает ли она пациенту спать? и так далее.
Предположим, анализанд сообщает, что во сне он увидел черепаху. Каков размер этой черепахи? Какого она цвета? Спокойная по виду, спящая или активная? Наблюдаются ли еще какие-нибудь необычные признаки? Я сам видел во сне черепах до пятидесяти метров в диаметре, правда, видел и маленьких величиной в несколько дюймов. Но маленькая черепаха оказалась способной подпрыгнуть на три фута (приблизительно около метра) вверх и проглотить одним глотком довольно большой кусок ростбифа. Черепаха — это не просто черепаха!
Амплификация образов
Амплификация образа сновидения аналогична «счистке» трех слоев комплекса. В первом обнаруживаются личные ассоциации — где данный образ появился в жизни пациента, что он Думает об этом образе, как он его чувствует, ощущает и т. д. Эти ассоциации обнаруживают природу комплекса, как он развивался вокруг архетипической сердцевины. Например, во сне может появиться человек, знакомый сновидцу, и здесь встает вопрос: должен ли этот образ сна рассматриваться объективно (относиться к реальному лицу во внешнем мире) или же субъективно (использование другого лица для персонификации какой-либо части собственной психики сновидца). Практически, знакомые люди, места или события вполне вероятно «заносят» в сон объективный смысл, но они могут также относиться к интрапсихическим реалиям сновидца, в особенности когда они сопровождаются сильным эмоциональным настроем. Разумеется, резонно всегда иметь в виду обе возможности, но в клинической работе со снами с позиций юнги-анского подхода акцент всегда делается на интрапсихическую значимость образов сна.
«Средний слой» комплекса содержит образы более культурного порядка или трансперсональные, такие как правило красного сигнала светофора, означающего СТОП; белый цвет брачного наряда; Президента, олицетворяющего управляющий центр в государстве, и т. д. Культурные амплификации зачастую известны сновидцу на сознательном уровне, но могут оказаться не упоминаемыми спонтанно. Если сновидец выражает согласие в случае предложенной ему аналитиком возможной культурной амплификации, то ее можно с уверенностью рассматривать, как потенциальную составляющую комплекса, обусловившего данный образ сновидения.
Третий, архетипический, уровень амплификации характеризует юнгианское дополнение в общее пространство толкования сновидений. Архетипы сами по себе невидимы и являются попросту некоей тенденцией структурировать опыт определенным образом. Любой образ, структурированный архетипом, становится образом этого архетипа (хотя всегда передающий меньше, чем целокупная потенциальность архетипа). Архетипические образы в сновидениях часто не распознаются, потому что: 1) аналитик может быть не осведомлен о мифологическом или архетипическом значении определенного мотива; и 2) поскольку любой повторяющийся человеческий опыт может быть архетипическим, многие архетипические элементы слишком «намозолили глаза», чтобы привлекать к себе внимание.
Архетипические образы — это те образы, которые утвердили свою значимость на достаточно большом количестве людей в течение достаточно длительного времени, чтобы стать общепринятой частью большой символической системы — часто изображаемые в фольклоре, запечатленные в сказке, мифе или религиозной системе, архаические или продолжающие жить и сейчас. Психика многих людей способна «отфильтровывать» архетипический образ.
В клиническом сеттинге (лечебном процессе) вовсе не обязательно, по моему мнению, делать интерпретации на архетипическом уровне, чтобы провести доброкачественное толкование сновидения. Правда, встречаются случаи, когда архетипическая интерпретация гораздо более значима, чем толкование на индивидуальном уровне. Распознание архетипических образов, неизвестных сознательному разуму сновидца, может приоткрыть важное теоретическое окно в глубины природы психического и обеспечить более здоровую перспективу в наших личных каждодневных драмах.
Контекст сновидения
Сновидение следует «прочитывать» в контексте текущей жизни сновидца. Юнг чувствовал, что сновидения наиболее часто оказывались компенсаторами сознательной позиции эго, предлагая точку зрения (часто более содержательную), противоположную установке господствующей эго-идентичности. Эго всегда обладает ограниченным взглядом на реальность, в то время как сон проявляет тенденцию к увеличению эго (хотя фактическое увеличение может временно потребовать более узкого или более сфокусированного информирования). Помещение сна в контекст жизни сновидца вовсе не поддерживает облегченное «прочтение» или получение «ключа» к пониманию будущего действия. Точно также, принимая сон в качестве подтверждения текущей сознательной позиции сновидца, очень легко в большинстве случаев упустить компенсаторную информацию, которую содержит сновидение. Существует общее правило: если вы уже знаете, что — как вам кажется,— говорит сон, то вы упустили его значение.
Когда толкование сновидений делается установившейся практикой в психотерапии, контекст на протяжении серии снов также развивается, и появляется возможность увязывать образ в текущем сновидении с аналогичным образом в сновидениях предшествующих. Связанные, но различные образы могут рассматриваться как разные виды того же самого комплекса, часто принося дополнительные подсказки к выявлению смыслов, лежащих в их основе. Существуют и другие «заповеди» в толковании сновидений, но эти три вышеописанных базовых направления составляют саму суть.
Последующие разборы специфических примеров снов наряду с собственным опытом аналитика или врача будут способствовать пониманию того, как эти принципы применимы в реальной практике. Некоторые сновидения весьма легко укладываются в классическую драматическую структуру — ситуация, проблема и осложнение, кульминация и результат. В таких сновидениях часто возможно проследить неожиданные связи между сценами,— когда последующая сцена имеет своей, в некотором смысле, «причиной» действие эго сновидения в сцене предшествующей. Это особенно важно при наблюдении активности (или ее недостатке) эго сновидения, часто предлагающего непосредственные параллели в бодрствующей жизни. В общем, активность сновидения, имеющая место без участия эго сновидения (или с участием эго сновидения в качестве внешнего пассивного наблюдателя), также имеет отношение к «внешнему» — то есть бессознательному — в бодрствующей жизни сновидца. Другие принципы мы обсудим в последующих главах.
Экзаменационные сны имеют типичную форму. Эго сновидения осознает, что наступает время экзамена, обычно последнего экзамена в школе, техникуме или в университете; по каким-то причинам сновидец к экзамену не готов,— то ли он не подготовился, то ли не посещал занятия — или не знает, где будет проводиться сам экзамен. Эго сновидения может также опоздать на экзамен.
Такие сновидения более структурированы , чем примитивные сны о падении или преследовании. Поскольку экзамены представляют оценку коллективных стандартов, они указывают на персону-беспокойство — беспокойство по поводу того, как он выглядит в глазах других людей, или страх не уложиться в норму социальной роли: «Хороший ли он музыкант?», «Может ли он хорошо выполнить свою работу?» и т. д.
Сны-преследования обозначают беспокойство более примитивного свойства, но и они не настолько неструктурированы, как сны о падении или сны о природной катастрофе, такой, как землетрясение, или о конце света. Тут важно отметить, что преследует эго сновидения. Это человек (мужчина или женщина)? Животное, монстр или «космический пришелец»? Преследуется ли эго сновидения одним «предметом» или коллективом, таким как толпа?
Иногда происходят весьма явные изменения у человека или предмета, которые преследуют. Вначале он может выглядеть пугающим, но по мере его приближения никаких знаков агрессии, оправдывающих страх, переживаемый эго сновидения, не возникает. Один мужчина видел во сне большое чудовище, выходящее из темноты в направлении эго сновидения, которое стояло в круге света от уличного фонаря. Но когда «монстр» приблизился к свету, он оказался не чем иным, как мышью. Возможно, в темноте она и была монстром, но изменилась, входя в «свет» сознания, окружающего эго сновидения. Комплексы, связанные с эго (сна или бодрствования), ведут себя иначе, чем комплексы с эго не связанные, а потому бессознательные.
Одной женщине приснилось, что когда она открыла спускную заглушку в своей ванной, оттуда вылез злой крокодил. Он преследовал ее по всему дому, но когда ей удалось открыть входную дверь и выпроводить его наружу с помощью швабры, то в солнечном свете (сознание) он превратился в дружелюбного щенка. Другая женщина увидела во сне, что она открыла оконные жалюзи и обнаружила там большого паука, полностью закрывавшего вид из окна, который привел ее эго сновидения в полнейший ужас.
Паук стал медленно двигаться и спустился вниз, а затем перебрался в передний дворик (другой символ сознания), где совершенно изменился, превратившись в щенка, приветливого и игривого.
Трансформация пугающих образов сновидения весьма близка тому, что обычно происходит в сказках: лягушка становится принцессой, зверь — красивым молодым человеком, и т. д. Подобные трансформации, в особенности те, в которых животное или вещь превращаются в человека, по всей видимости, изображают «желание» бессознательных содержаний стать сознательными и участвовать в жизни эго; в сновидениях такое случается как преобразование их примитивной природы (сущности) и движение в сторону человеческой сферы.
Ужасающий неведомый «объект», преследующий эго сновидения, может быть угрожающим для него, но не для самого процесса индивидуации, в который это эго встроено. Исследовать сновидение — значит понять, есть ли какой-нибудь явный признак того, что преследующий «объект» действительно пытается навредить эго сновидения. Он может и просто представлять бессознательный аспект сновидца, пытающийся наладить контакт с эго, хотя этот «аспект» и может стать более агрессивным и пугающим, если эго сновидения сопротивляется такому контакту. Следует помнить, что содержания или свойства тени почти всегда являются господствующему эго-образу в виде суровых угроз, даже и потенциально ценных для эго на следующей стадии индивидуации. Например, женщине, которая многие годы работала со своим сильным негативным материнским комплексом, приснилось: Я сплю в своей постели, но кажется, что я нахожусь в более старом доме, построенном в двадцатые или тридцатые годы. Я слышу громкий стук в переднюю дверь и пугаюсь, потому что мой муж отсутствует в городе, и я нахожусь одна с детьми. Я сознаю, что должна подняться и выйти посмотреть, кто бы это мог быть. Я вижу свет фонаря на заднем крыльце, и это меня снова очень пугает. Я нажимаю «кнопку тревоги» в системе охранной сигнализации и раздается сигнал тревоги — но тут же все замолкает. Перерезана линия электропроводки? Громкий стук появляется снова, и я знаю, что нужно посмотреть, кто там у двери. Мне страшно, но когда я подхожу к передней двери, то выясняю, что это полиция. Они пришли сказать мне, что произошла авиационная катастрофа с самолетом, на котором улетел мой муж. Возможно, что никого в живых не осталось. Я чувствую, как сильно я его любила и как я переживаю за него.
Объект, пытавшийся проникнуть в ее дом, был пугающим, и ей казалось, что он пытался причинить ей вред. Но вместо этого, когда конфронтация в сновидении актуализировалась, она принесла в спящее сознание компенсаторное чувство любви к мужу и переживания за его жизнь,— знак того, что она отчасти не осознавала глубину своих чувств к нему. Она проснулась, понимая, что он спит рядом с ней в кровати, но воздействие сна было настолько глубоким, что она несколько минут не могла притронуться к нему, сомневаясь, в страхе, что его может там не быть. Ощутимое воздействие сна продолжалось еще несколько часов, и его прояснившееся значение привело к глубокому сдвигу в ее осознании подлинной любви к своему мужу, которого она принимала как нечто само собой разумеющееся среди своих невротических забот.
Сновидения о физической опасности для эго сновидения, конечно, неопасна для бодрствующего эго, исключая, разве что эмоции, вызванные таким сном, способные вызвать напряжение в сердечно-сосудистой системе в процессе самого физиологического сна. Наиболее широко распространенный тип тревожного сна, связанный с реальной физической опасностью для эго сновидения, представляет сновидение с падением. По всей видимости, нет никаких реальных оснований следовать народному поверью, что, если в таком сне сновидец «ударится о дно», то наступит реальная физическая смерть. Редко, но бывает, что человек во сне завершает падение ударом о землю, но если сон продолжается, то обычно происходит некоторый сдвиг в ситуации или в состоянии эго сновидения; последнее может обнаружить себя невредимым или увидеть, что падение было незначительным, скажем, около метра, или эго сновидения может быть «мертвым» во сне, но при этом видеть свое тело и т. д.
Наиболее общая концовка в таких сновидениях — во время «падения» эго сновидения «всплывает на поверхность», оказываясь бодрствующей эго-идентичностью. Такое смещение эго сновидения в бодрствующее эго — частый исход или лизис (lysis) сновидений, и необходимо отмечать, когда он возникает. Подобные пробуждения, по всей видимости, преждевременные с точки зрения действия сна, могут рассматриваться как бегство от беспокойства, но иногда они могут также нести и символическую нагрузку. «Проснись, не проспи это!». Данное ощущение «пробуждения» может казаться частью цели того сновидения, в котором женщина получила сообщение от полиции, что ее муж может быть мертвым, и проснулась во всевозрастающем понимании своих положительных чувств к нему.
Важно заглянуть за рамки простого присутствия физической опасности для эго сновидения и произвести некоторую оценку (включая и клиническую) ее значения (вариативного) в контексте всего сновидения. Мужчине приснилось, что буквально на волосок от его тела пролетело копье, брошенное в него; он, в свою очередь, кинул это копье обратно в бросавшего, «монгольского всадника». Его намерением было умиротворить атаковавшего, но своим действием он только воспламенил его гнев. Этот сон указывает на не столь уж редкий мотив: эго сновидения стимулируется быть активным в своих интересах. «Атакующая» фигура может рассматриваться, как взыскующая более агрессивной ответной реакции от эго сновидения. Тот же самый мотив представлен сновидением, в котором зловещая и злая женская фигура бросила в эго сновидения трезубец; эго сновидения, однако, размышляет, что эта зловещая женщина дала тем самым оружие, чтобы противостоять ей, и использует его, освобождая несколько «мертвых» животных, которые после этого возвращаются к жизни.
Агрессия против эго сновидения может, таким образом, служить и более глубокой цели — процессу индивидуации, сосредоточенному на всем паттерне личностного развития на протяжении всего жизненного пространства и связанному с любым отдельным доминирующим эго-образом на любой отдельной стадии жизни в свете своего поддерживающего течения. В силу процесса индивидуации, с которым сновидения, по всей видимости, глубоко связаны, действие в сновидении может выглядеть противостоящим эго сновидения, в то время как его истинной целью является увеличение или трансформация эго в отношении к Самости.
Сновидения о страшных природных катаклизмах, таких, как землетрясение, показывают скорее фоновый сдвиг эго-состояния, нежели силу, направленную против самого эго сновидения. Теоретически возможно, что такие сновидения, на объективном уровне, могут представлять надвигающиеся изменения в коллективной ситуации, что, скажем, обнаружил Юнг в снах, предзнаменовавших первую мировую войну. Однако, это маловероятно, как указывал он сам в своем интервью на Би-Би-Си с Джоном Фрименом, поскольку сегодня каждый вполне осознанно представляет себе возможность мировых катаклизм — природных или рукотворных; ясно, что подобные образы не компенсируют коллективные сознательные надежды на мир и прогресс.
Сны о бедствиях и несчастьях скорее указывают на потенциально резкое и, по всей вероятности, насильственное изменение в безмолвном фоне эго-образа, обладающего господствующим сознанием. Они показывают потенциал главного сдвига в структуре эго-образа. Такие изменения, в случае терапевтического сдерживания, могут оказаться преобразующими; если же их не сдерживать, они могут предвосхитить вспышку острой клинической депрессии, беспокойства (тревоги) и даже психоза.
Сновидения о физических проблемах
Во всех смыслах, нелегкое дело ставить органические диагнозы, исходя из материала сновидения, хотя существует множество поразительных примеров таких прогнозов: сон о внутреннем «взрыве», предшествующий кровотечению при аневризме аорты, появление персонажей в сновидении с болезнью желчного пузыря до того, как эта болезнь оказалась обнаруженной у сновидца, и т. д. Ретроспективно нетрудно видеть, что сны могут указывать на органические проблемы, но прогностически, это весьма нелегко из-за множества факторов, которые необходимо учитывать.
В норме сновидения фигурируют в форме, компенсирующей сознательную позицию бодрствующего эго. Они делают это, обслуживая процесс индивидуации, интересы и цель которого могут быть не обязательно теми же самыми, как у бодрствующего эго, так как индивидуация заботится прежде всего о потенциальной целостности личности, а не о совершенстве какой-то отдельной эго-конфигурации. Физическая болезнь может овладеть интересами сознательного эго, но в одинаковой степени это не может затрагивать Самость, инициатора сновидений.
Своим появлением сны проводят различие между личностью и телом, и по всей видимости, эго сновидения скорее связано с личностью, нежели с телесным началом. Когда показатели текущего физического состояния представлены в сновидении, то вовсе не обязательно, чтобы они выглядели как болезнь эго-образа в рамках сновидения; вероятнее всего, они предстанут в ином воплощении, нежели эго сновидения, возможно, это будет образ, воплощающий органическое тело — животное, собственная мать (производящий источник физического тела) или какие-либо иные репрезентации органической жизни.
Сновидения о смерти
Мотив смерти в сновидении является тесно связанным с вопросом представления органической болезни. Видеть во сне, что ты (или кто-либо) умираешь или даже что ты (или кто-либо) мертв — не такое уж редкое дело. Пациенты вспоминают подобные сны с беспокойством и тревогой, высказывая опасение, что сам сон указывает на приближение смерти. Но сны о смерти, по сути,— сны о преобразовании эго-образа.
Пока сознательное эго отождествляет себя с отдельным эго-образом, все, что угрожает прочности и долговечности этого отдельного эго-образа будет выглядеть как угроза физической смерти, поскольку само эго столь же тесно отождествляет себя с образом тела,— хотя весьма часто встречающийся мотив сновидения, обозрение самого себя, взгляд на самого себя,— ясно указывает на разъединенность эго сновидения и образа тела.
Смерть в сновидении весьма отлична от значения смерти в бодрствующем состоянии. Образы сновидений — представители комплексов или архетипов. Любое количество образов может ассоциироваться с тем же самым комплексом или архетипом. Такие образы не «умирают». Один образ трансформируется в другой,— превращение, которое часто совершается на протяжении целой серии сновидений. Последовательность сновидений, рассмотренная выше — включая «взрывающегося щенка», «собаку или ребенка» и «мышь с человеческими глазами»,— иллюстрирует постепенное преобразование образа сновидения, растянутое во времени. Люди, действительно приближающиеся к органической смерти, видят сны, которые, на удивление, не отличаются от других снов, предвосхищающих некоторые значительные перемены, подобно снам о путешествии или предстоящем браке. Такие сны воодушевляют бодрствующее эго фокусироваться прежде всего на сознательных интересах и обязательствах, нежели на приближающейся смерти физического тела.
Важно и то обстоятельство, что соответствующих наблюдений и исследований в области умирания и сопутствующих этому сновидений крайне мало, чтобы делать какие-либо определенные конкретные утверждения. Однако кажется, что сновидения значительно меньше озабочены смертью тела, чем процессом индивидуации, так что они рассматривают приближение конца жизни в той же «оркестровке», что и другие основные перемены в жизни. Может ли это означать, что индивидуальная личность переживает свою физическую смерть? Означает ли это, что физическая смерть несколько больше касается Самости, чем значимые перемены эго в пределах жизненного пространства? Эти вопросы достаточно серьезны для науки в целом и для парапсихологии и глубинной психологии в частности.
Язык сновидений
Язык снов, согласно Юнгу, сложен и переменчив, и не уступает в этом отношении языку сознания. Языковые составляющие представляют из себя, по большей части, невербальные образы, варьирующие по степени сложности и живости, яркости гораздо шире и более драматично, чем соответствующие элементы в бодрствующем переживании.
На сравнительно простом уровне фигуративный язык сна очень напоминает разнообразные — от номинативных до метафор — фигуры речи. Скажем, образ свиньи в сновидении может обозначать хамство, а льва — царь зверей — символизировать силу; сновидческая сцена перехода через мост может служить метафорой принятия важного решения изменения чего-либо и т. д. Языковым элементом сна может выступать цвет:его наличие или, наоборот, отсутствие, интенсивность, разновидность тонов и оттенков и др. Невозможные образы — физически непредставимые и фантастические — также составляют элементный язык сновидений.
Частью языка сна следует считать и преувеличение. Сюда относятся образы обычных объектов или людей, которые выступают во сне в причудливом или угрожающем виде, а реальные жизненные ситуации предстают в чрезвычайно измененных пропорциях или, напротив, отличаются в деталях от действительных ситуаций. Вышеприведенный сон юного Юнга с образом одноглазого фаллоса ряд постюнгианских аналитиков трактует вне какой-либо связи с сексуальностью, а в духе компенсаторного иконоборчества — образ языческого символа — сына пресвитерианского пастора.
К языковым символам сна нужно отнести фигуры сказочных животных, а также современные объекты,— «модернизаторы». Так, аэроплан может символизировать орла, автомобиль или железнодорожный поезд оказывается равнозначным дракону, а лекарственная инъекция — мифологическому укусу змеи.
Отдельная тема, требующая особого разбирательства — сновидения людей, слепых от рождения.
Механизмы сновидений
Хотя Юнг и утверждал, что «сон следует не вполне понятным законам или привычным формам поведения», он тем не менее признавал, что существуют механизмы, помогающие строить язык сновидения. Фрейд в своей теории выделял четыре механизма: цензуру, сгущение (конденсация), смещение и символизацию. У Юнга таких механизмов шесть: контаминация, конденсация, дублирование или мультипликация, драматизация и архаические механизмы.